К семидесятым вкус превратился в обряд. У общества появилась ностальгия поутопии. Вещи стали выполнять терапевтическую функцию: хрусталь, ковры, серванты, фарфор, хрущёвские лампы и утюги — всё это было не столько выражением статуса, сколько заклинанием стабильности. Кино стало главным инструментом эстетического воспитания: через «Мосфильм» страна училась чувствовать красиво. В каждой ленте — от «Иронии судьбы» до «Москва слезам не верит» — можно увидеть идеологию вкуса: уют, честность, простота, «свой дом» как мечта. Советская культура не столько учила роскоши, сколько воспитывала вежливость, теплоту, веру в гармонию. Вкус, который начинался как авангард, завершился как утешение.

Советский модернизм подарил ощущение чистоты и масштаба. Простые фасады, остеклённые лестничные клетки, лёгкие бетонные плиты, функциональные пропорции — за всем этим стояла вера в рациональность. Город перестал быть парадом и стал системой. Архитектура — это политика, обращённая в бетон, говорил Рем Колхас, и советский опыт подтверждает эту мысль: план города был планом мира. Эстетика массового строительства была не только экономией, но и философией: упорядоченность как форма счастья.

После смерти Сталина вкус сменил направление. Страна, уставшая от тяжести, захотела простоты. Модернизм пятидесятых и шестидесятых стал эпохой рациональной мечты. Хрущёвская «оттепель» принесла веру в комфорт, в возможность скромного счастья, в то, что красота может быть утилитарной. Мебель, кухни, посуда, светильники, текстиль — всё стало стандартным, лёгким, повторяющимся. Вкус демократии в материи. Эстетика равенства родилась из утопии серийного. Каждая хрущёвка, каждый кухонный гарнитур, каждый ковёр были частью огромной педагогической системы, где человек воспитывался через форму. Квартира становилась моделью мира, маленьким социальным конструктом, в котором всё имело своё место, всё было «как у всех» и именно поэтому — правильно.

А потом пришли девяностые, и вся эта тщательно выстроенная система рухнула. Вместо планового вкуса — рыночный. Вместо идеологического канона — хаос выбора. Люди, десятилетиями приученные к скромности, вдруг получили доступ ко всему: золоту, зеркалам, яркости, избытку. Эпоха постсоветского китча — это реакция на дефицит, форма компенсации. Свобода, которая не умеет себя сдерживать, всегда проявляется в крике. Но даже в этом крике сохранялись отголоски прежней утопии — желание порядка, гармонии, настоящего качества.

Советская эстетика вернулась — очищенная от идеологии, как честная форма. Молодое поколение, выросшее в цифровом изобилии, в ней находит не политику, а искренность. Оно видит в ней «аналоговую правду» — материальность, ясность, тишину. Вкус эпохи дефицита оказался антиподом эпохи избытка. Бетон, металл, фанера, стекло стали новой роскошью. Люксовые бренды цитируют графику ВДНХ, архитекторы переосмысляют типовую застройку как объект наследия, дизайнеры вдохновляются упаковкой советских молочных продуктов. Этот возврат не ностальгический, а философский: советская эстетика — как архетип веры в разум и труд.

Интересно, что именно советский опыт делает видимым главный парадокс вкуса: его невозможно навязать, но можно формировать. Государство пыталось управлять им директивно, но настоящие сдвиги происходили на уровне человека. Архитекторы, художники, дизайнеры — все они действовали в системе ограничений, но именно внутри этих рамок создавали настоящие произведения. Вкус жил не в указах, а в человеческой интуиции, в том, как женщина расставляла книги, как инженер выбирал лампу, как режиссёр строил кадр. И в этом — философская правда: вкус всегда личный, даже когда кажется коллективным.

Советский вкус прошёл путь от утопии к ностальгии, от директивы к свободе. Он начинался с идеи «нового человека» и закончился ощущением «нормальной жизни». Но на этом пути он сформировал особое чувство меры. Это чувство — не про роскошь, а про достоинство. Советский человек, живший в ограничениях, умел отличать подлинное от показного, труд от имитации, вещество от глянца. Это чувство остаётся даже тогда, когда всё вокруг изменилось.

Сегодня, в эпоху безграничного выбора, это советское наследие — одна из немногих систем координат, где вкус по-прежнему связан с этикой. Не с богатством, а с честностью. Не с изобилием, а с уместностью. Не с гламуром, а с внутренней симметрией. И в этом, пожалуй, главный парадокс: система, которая ограничивала свободу, научила поколения свободно чувствовать. Вкус эпохи, построенный директивно, пережил саму эпоху. Он растворился в нас — в склонности к простоте, в уважении к материалу, в ностальгии по ясности, в инстинктивном отвращении к фальши.

СССР был страной, где вкус имел идеологию, архитектуру и саундтрек. Сегодня он превратился в культурный код, в коллективную память о времени, когда за красотой стоял труд, а за формой — смысл. И, может быть, именно поэтому советская эстетика снова кажется привлекательной. В мире, уставшем от симулякров, она напоминает, что вкус — это не мода, не стиль, не цена. Это вера в порядок вещей. Вкус как зеркало идеала, в котором до сих пор отражается эпоха, пытавшаяся построить рай из бетона, света и надежды.

В этот момент советская эстетика обрела свою двойственность: она была не только системой форм, но и системой эмоций. Её задача состояла не в том, чтобы сделать жизнь удобной, а в том, чтобы внушить веру. Вкус стал вертикальным — от ордера до ложки, от фасада до скатерти, от архитектуры до гастрономии. Даже «советское шампанское» или сервелат были элементами идеологической композиции: человек должен был чувствовать праздничность быта, торжественность повседневности. И хотя эта эстетика парада скрывала за собой страх, она дала стране мощную визуальную дисциплину: советский человек учился воспринимать порядок как форму красоты.

Каждое время имеет свой вкус. В нём растворены представления о прекрасном, о силе, о справедливости, о том, что считать достойным и что — излишеством. Советский Союз был первым государством в истории, которое попыталось этот вкус спроектировать. Не просто воспитать его или направить — а именно создать, как создают новую планету. Он должен был быть чистым, рациональным, коллективным, свободным от буржуазных соблазнов и частных желаний. Так родилась утопия эстетики, в которой вкус стал государственной программой, а красота — функцией идеологии.

Автор: Виктория Евдокимова

После революции вкус был объявлен частью строительства будущего. Конструктивизм, первый большой эстетический эксперимент новой эпохи, провозгласил отказ от украшательства и симметрии как от буржуазного пережитка. Архитектура, дизайн, фотография, плакат — всё должно было подчиняться функции, быть логичным, геометричным, прозрачным. Псохин, Поляков, Алабян, Жуков, Левинсон строили не дома, а социальные машины, где форма становилась продолжением труда. Красота не должна была соблазнять, она должна была работать. Вкус впервые стал вопросом инженерии. Он не рождался из прихоти, а проектировался, как система вентиляции или лестничный марш. В этой холодной рациональности чувствовалась энергия утопии — вера в то, что новое общество можно воспитать через предметы, цвета, линии. Конструктивизм был вкусом будущего: прямым, честным, математическим, безжалостным к прошлому.

Но у любой утопии есть обратная сторона. Рациональность утомляет. Люди хотят не только правильных углов, но и орнамента, света, тепла, ощущения праздника. В тридцатые вкус снова стал инструментом власти — на смену конструктивистской сдержанности пришёл сталинский ампир. Он был противоположностью авангарда: тяжёлый, театральный, сияющий, наполненный символами, которые должны были внушать гордость и страх. Мрамор, золото, люстры, барельефы, ордера, шпили — всё это язык величия, с помощью которого власть говорила народу: мы победили хаос, мы построили красоту. Метро превращалось в подземные дворцы, дома — в крепости идеала. Архитектура стала церемонией, в которой вкус имел ритуальное значение.